Библиогид "Курукин И.В." Часть 5

Сыскные службы

Наступивший век разума и Просвещения крушил средневековую картину мироустройства; в XVII—XVIII веках достижения естественных наук утверждали право человека менять окружающий мир, быть субъектом, творцом истории. Отчего же не изменить на рациональной основе и социальную действительность? Так родилось мнение, что государство — воплощение «общего блага», на которое был обязан трудиться каждый подданный. 

И.В. Курукин в статье "Полиция старой России: будочники, жандармы, «фараоны»"

Отечественные записки. - 2013. - № 2 (53).

 

О том, когда в России стали случаться первые покушения на царя, о контрацепции в первой половине XVIII столетия, о том, как сложно найти замену квалифицированному палачу, трудовых династиях и других особенностях работы Тайной канцелярии, в записи лекции Игоря Владимировича о службах политического сыска в галерее Открытый клуб.

 

В XVIII веке в России впервые появилась специализированная служба безопасности или политическая полиция: Преображенский приказ и Тайная канцелярия Петра I, Тайная розыскных дел канцелярия времен Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, Тайная экспедиция Сената при Екатерине II и Павле I. Все они расследовали преступления государственные, а потому подчинялись непосредственно монарху и действовали в обстановке секретности. Однако борьба с государственной изменой, самозванцами и шпионами была только частью их работы - главной их заботой были оскорбления личности государя и всевозможные "непристойные слова" в адрес властей.

 

обложкаВ книге "Повседневная жизнь Тайной канцелярии" Игоря Владимировича Курукина и Елены Анатольевны Никулиной - служаки и подследственные, свидетели и палачи, благонамеренные изветчики и убежденные кляузники. Основываясь на многочисленных документах, авторы описали весь путь их "хождения по мукам" - от анонимного доноса или "сказывания государева слова и дела" до следствия, сибирской ссылки или плахи.

Для этого выпуска мы выбрали отрывок из этой книги, посвященный доносам.  

 

"«В начале было слово» — эта библейская формула несколько кощунственным образом оказывается вполне применимой к сюже­там нашего повествования: подавляющее большин­ство дел Тайной канцелярии в XVIII столетии начи­налось именно с доносов — как правило, устных по причине повальной неграмотности населения; в дальнейшем успехи просвещения сделали этот жанр письменным по форме и даже изящным по стилю.

Исследователи подчеркивают особую роль доно­сительства в строительстве российской государст­венности: из-за слабости аппарата власти на местах оно стало чуть ли не единственным эффективным способом контроля за исполнением законов. <…>

В современном российском обиходе термин «до­нос» имеет явный негативный оттенок, вызванный былой практикой использования его властями как Российской империи, так и советской державы. Од­нако столь осуждаемое общественным мнением яв­ление оказывается в той же мере неистребимым, несмотря на порой весьма радикальную смену поли­тических систем. XVIII столетие не является в этом смысле особой эпохой — доносили с глубокой древ­ности. Но донос как юридически законный, регули­руемый и поощряемый образ действия подданных утверждается вместе с появлением новых политиче­ских структур в конце Средневековья, и не только в Московском государстве.

На заре формирования современных европейских государств донос вместе с новым законода­тельством и новыми институтами управления был призван выполнить важную социальную роль — раз­рушить средневековые корпоративные связи и замк­нутость сословных групп, над которыми возвы­шалась власть. Горизонтальные связи отдельных общин, городских коммун, духовных и рыцарских организаций должны были уступить место вертикальным отношениям «государь—подданный». На­блюдения в сфере «сравнительного доносоведения» показывают, что еще в XIV веке королевские юристы вводили новые нормы, допускавшие не только пря­мое обвинение, но и частный донос. Сотрясавшие континент политические катаклизмы ничего в этом смысле не изменили: передовое французское зако­нодательство конца XVIII века не только оправдыва­ло «гражданский донос» (denonciation civique), но и считало его обязательным для законопослушных граждан поступком, способствующим общественно­му благу вообще и предотвращению конкретных преступлений в частности.

Есть у доноса и не менее важная функция: сочетая в себе заботу об общественном благе и личную ко­рысть, он открывал для любого, даже самого «подло­го» (с точки зрения социального положения, а не нравственности) подданного возможность «на рав­ных» сотрудничать с государством. Власть же имела информацию, которую не могла бы получить иным способом, да еще бесплатно, и возможность контро­лировать не только налогоплательщиков, но и своих же представителей и агентов.

Естественно, использование подобного универсального средства породило и проблемы — такие как анонимные и ложные доносы, способные вызвать серьезное недовольство самой правящей элиты. Не случайно после бурного царствования и опричных репрессий Ивана Грозного Василий Шуйский, всту­пая на престол, торжественно обещал: «Доводов (до­носов — И. К, Е. Н.) ложных мне, великому государю, не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи, чтоб в том православное хри­стианство без вины не гибли; а кто на кого солжет, и, сыскав, того казнити, смотря по вине того: что был взвел неподелно, тем сам осудится. На том на всем, что в сей записи написано, яз царь и великий князь Василий Иванович всеа Русии, целую крест».

После Смуты донос (он же «извет» или «изветная челобитная») стал частью повседневной жизни Мос­ковского государства. Правительства первых Романо­вых с подозрением относились к любым заявлениям подданных, порочившим честь царской фамилии, пусть даже сделанным случайно — в застольной бол­товне «пьянским обычаем». Одновременно утверж­дался порядок наказания за недонесение, что порой ставило совершенно не причастных ни к какой «по­литике» обывателей перед нелегким выбором: донес­ти на родственника или приятеля — или самому по­пасть в соучастники и подвергнуться опасности наказания.

Одна из челобитных 1645 года отражает душев­ные терзания московского подьячего Афоньки Мотякина. Служил он спокойно в столичном приказе Большого дворца, пока в один летний день незнако­мый старец-колодник (приказы и канцелярии XVII—XVIII веков являлись одновременно чем-то вроде «обезьянника» для проштрафившихся лиц, находив­шихся в ведомстве каждого учреждения) не брякнул в его присутствии: «Слуга де я небесного царя, а не земного», — добавив, что только что вступивший на престол царь Алексей Михайлович происходит «не от прямого царского корени». Грамотный подьячий отлично знал, что это и есть то самое «государево слово», о котором он немедленно должен донести, если не хочет сам угодить в застенок. Дело было к ве­черу, и времени сочинять письменный извет уже не оставалось; да и докладывать было некому — царь со всем двором находился в подмосковном Коломен­ском. Тогда Афонька из Кремля «побежал известить в село Коломенское и дошел до Живого мосту, да испужался итить дале, чтоб меня на дороге не убили во­ры, что стала темна, и я, Афонька, воротился назад в приказ». Донести срочно было необходимо, но идти страшно — берега Москвы-реки всегда были приста­нищем «лихих людей», которым ничего не стоило ог­рабить и убить. В приказе подьячий провел бессон­ную ночь, а как только рассвело, вновь «побежал поутру, написав свои речи»; извет запечатал и сверху написал: «Не распечатывать и не честь писмо, безум­ного речи», — не дай бог кто-то прочтет и соблаз­нится.

Спустя почти 80 лет, в январе 1724 года, в петров­скую Тайную канцелярию был приведен столь же пе­репуганный доносчик Михаил Козмин, о котором чиновники записали в протокольном журнале, что он на вопросы отвечать не мог, а «дражал знатно со страху, и, как вывели его в другую светлицу, и оной Козмин упал и лежал без памяти, и дражал же, и для того отдан по-прежнему под арест».

В обоих случаях маленького человека гнал в засте­нок страх оказаться недоносителем и тем самым — государственным преступником. Уже Собор­ное уложение 1649 года подробно регламентировало процедуру подачи доноса по политическим преступ­лениям — «государеву слову и делу». <…>

Уложение не только юридически закрепило обя­зательность доноса о государственном преступле­нии и ответственность за недоказанные обвинения. Наказание следовало также за уничтожение извета; смертная казнь и конфискация имущества грозили родственникам государственного преступника, если они «про измену того изменника ведали», но не до­несли. Особо оговорены были порядок подачи изве­тов о государственных преступлениях и ответствен­ность за недонесение. <…> “А будет кто сведав, или услыша на царьское величество в каких людех скоп и заговор, или иной какой злой умысл, а государю и его государевым бо­яром и ближним людем, и в городех воеводам и при казным людем, про то не известит, а государю про то будет ведомо, что он про такое дело ведал, а не изве­стил, и сыщется про то допряма, и его за то казнити смертию безо веяния пощады”. <…>

Рядом с доносами истинными всегда существовали, намно­го превышая их по количеству, «ложные изветы». И в XVII веке, и в более поздние времена ими грешили прежде всего самые неблагонадежные члены обще­ства, которым грозило наказание за какие-либо про­винности, или уже «ведомые» преступники, «чтоб тем криком отбыть розыску».

Опытные воеводы понимали, что за такими заяв­лениями «татей» и «тюремных сидельцев» чаще всего нет никаких важных причин, кроме желания избе­жать немедленной пытки, попробовать сбежать по дороге в Москву, а если не получится, сообщить сто­личным дьякам о местных непорядках. <…>

Другие ложные изветы были вызваны желанием свести счеты с обидчиком или пьяным куражом во время ссор и драк. Очевидно, они уже в то время случались в таком количестве, которое заставило соста­вителей Уложения внести в него особую статью: «А которые всяких чинов люди учнут за собою сказывать государево дело или слово, а после того они же учнут говорить, что за ними государева дела или сло­ва нет, а сказывали они за собою государево дело или слово, избывая от кого побои, или пьяным обычаем, и их за то бить кнутом, и бив кнутом, отдать тому, чей он человек». Последнее указание не случайно, по­скольку Уложение предусматривало достаточно час­тую ситуацию, когда крепостной доносил на госпо­дина, но «уличить» его не мог.

Часто люди приходили с ложным изветом, чтобы привлечь к себе внимание и добиться, например, пересмотра своего «неправо» решенного дела. Нако­нец, «государево дело» могли объявлять подданные, недовольные правлением местных властей. Челобитчики доказывали, что нерадивые воеводы, грабя­щие и притесняющие местное население, нарушают царские указы и являются изменниками «государеву делу». Воеводы и прочие администраторы квалифи­цировали такие действия как бунт. Но сама верхов­ная власть, порой жестоко карая «бунтовщиков», не спешила отменять право апелляции местных «ми­ров» к царю, видя в нем механизм обратной связи, противовес неизбежной коррумпированности и бесконтрольности своих агентов.

В таких случаях доносы могли соответствовать действительности и помогали разоблачить не толь­ко «изменника», но и «государившегося» сверх вся­кой меры воеводу или вороватого чиновника. «Голо­ву» кружечного двора в Ростове Богдана Мальцева и «ларешного целовальника» Стеньку Черножопова удалось разоблачить только благодаря бдительному посадскому Ваське Корепину, подавшему в 1664 году извет «в том, что они за проданное питье деньги кла­дут мимо ящика в плошку», то есть «корыстуются» средствами, полученными от торговли казенным хлебным вином. Тобольский подьячий Савин Кляпиков разоблачил воеводу князя П. И. Пронского и его приспешников, нанесших казакам, крестьянам, горожанам Сибири и казне огромный ущерб путем составления подложных ведомостей на выдачу жалованья и фальсификации государственных эталонных мер веса и объема. Опытный приказной «крю­чок» не забыл дополнить перечень служебных преступлений воеводы политическими обвинения­ми: тот посмел на царские именины выдать служи­лым людям вино «смешано вполы с водою», что на­носило урон «государевой чести». Князь арестовал подьячего, но за него заступился архиепископ Гера­сим, а московская комиссия подтвердила правди­вость изветов Кляпикова.

Именно последнее обстоятельство заставляло власти и в XVII столетии, и позднее терпеть очевидное неудобство разбора «ложных» челобитий и вздорных обвинений и даже поощрять их — при этом опреде­ляя грань, разделявшую противоположные понима­ния «государева дела», отделяя похвальную заботу о государевом интересе от зловредного бунта".

Повседневная жизнь Тайной канцелярии

М. : Молодая гвардия, 2008. - 638 с.

ISBN 978-5-235-03140-1

 

Книга доступна:

в фонде открытого доступа: 67.401.13 (Полиция)

для заказа на научные абонементы РГГУ и ИАИ

 


В дополнение к этому Вам также может быть интересно:

 

  • Поэзия и проза Тайной канцелярии // Вопросы истории. - 2001. - № 2. - С. 123-133.

Журнал можно заказать на научные абонементы РГГУ и ИАИ или прочесть статью в базе eastview
 

  • "Нагло казну разворовывать..." : финансовые "камфузии" при Анне Иоанновне // Родина. - 2004. - N 4. - С. 46-49. 

Журнал можно заказать в читальные залы РГГУ и ИАИ или прочесть в базе elibrary.

 

  • Гульдены барона Остермана : дело о беглых капиталах вице-канцлера // Родина. - 2002. - N 9.- С. 16-21. 

Журнал можно заказать в читальные залы РГГУ и ИАИ.

 

  • Полиция старой России: будочники, жандармы, «фараоны» // Отечественные записки. - 2013. - № 2 (53).- С 122-135.

Статью можно прочесть на сайте журнала.  

 

  • Обычное дело // Отечественные записки. - 2008. - № 3 (42). - С. 351-354.

 Статью можно прочесть на сайте журнала.  


Библиотека выражает огромную благодарность Игорю Владимировичу Курукину за сотрудничество.

 

Подготовка материала:

Юрий Угольников
Римма Старицына
Ирина Куликова


Прошлые выпуски:

Часть 1 "Эпоха Ивана IV в работах И. В. Курукина"

Часть 2 "Походы Петра I в работах И. В. Курукина"

Часть 3 "Дворцовые перевороты в работах И. В. Курукина"

Часть 4 "Императорский двор в работах И. В. Курукина"